Под сенью платьиц разноцветных

Официально жанр спектакля определяется как «Опыт индивидуального переживания дезориентации», что, возможно, звучит более интригующе, чем «экспериментальная опера». И всё же «Кукурузная азбука» – музыкальное произведение дивной красоты; квартет драматических актрис безупречно справляется с непростыми вокальными партиями; ну а дезориентация – относительная

Хотя начинается спектакль с самой что ни на есть грубой прозы – репортажного сообщения, и информирует этот хроникёрский текст как раз о частном случае потерянности в пространстве: «В сентябре 2017 года милиция, сотрудники МЧС и односельчане целую ночь искали на кукурузном поле заблудившуюся 80-летнюю женщину. Инцидент произошёл 14 сентября в белорусском агрогородке Оброво. 80-летняя пенсионерка отправилась встречать стадо коров, которое возвращалось с пастбища. Бурёнка, которую ждала бабушка, по дороге свернула и забрела в кукурузное поле. Женщина пошла за животным и заблудилась. Утром был найден платок женщины, а потом, через несколько часов, и она сама».

Счастливый исход или нет – загадка (одна из многих в спектакле).

В реальности, кажется, пенсионерку нашли живой и невредимой, но у зрителя есть право на любые версии происшествия.

И есть право вообще забыть о нём: пролог – отчасти обманка; обещает сюжет, реконструкцию поиска – а

ничего этого не будет.

Либретто Павла Пряжко, любимого драматурга Дмитрия Волкострелова (весной 2025-го в петербургском МДТ вышел подписанный тем же тандемом драматурга и режиссёра «Горький аэропорт»; в рецензии на спектакль я прикинул, какой это по счёту Павел у Димы; если не сбился, то новейший пермский, получается, уже 17-й) напечатано в программке. Те, кто заглянул, догадаются: нарратива – не ждать.

«И.

Р. Р. Р.

Ритруб.

Мак.

Бур. Рита. Ира.

Ира – Максим.

Гена. Иван.

Галя.

Последний ....Максим»

Первые строчки – просто буквы; просто звуки, превращающиеся в имена. Дальше, на семи маленьких страничках, будут и целые предложения –

калейдоскоп обрывочных воспоминаний, странных восклицаний, вопросов в никуда и просьб о невозможном

(«Мама мама пожалей меня / Сделай мне маленькую кроватку / Чтоб было тёпленько»). Имена – тоже ложный след. Можно, конечно, фантазировать и представлять, что всё, что слышишь – просочившиеся сквозь помехи потустороннего радиоэфира голоса односельчан потерявшейся женщины; рассыпающиеся песком фраз без начала и конца свидетельства; даже годы рождения – 1953-й, 1952-й – проскальзывают; что только обостряет нечленораздельность предположительно стариковской речи. Бессвязный текст? И нет, и да: связи – неуловимы, призрачны; мерцают блуждающими огоньками, не позволяя воспринимать либретто чистой абстракцией.

В первой части короткого часового спектакля весь текст Пряжко проговаривается; вокальное исполнение начинается минут 20 спустя. У «Театра-Театра» очень грамотный сайт, делает за меня часть работы, описывая труд композитора Владимира Раннева как «многослойную партитуру, написанную для четырёх голосов и аккордеона; паузы, вдохи, тишина, звуки шагов – всё выстраивается в единую музыкальную конструкцию, рождающую ощущение потерянности и обессиленности». С последним только не согласен, про обессиленность. По мне,

«Азбука» – источник силы и гармонии, которая самым парадоксальным образом рождается из тотальной расфокусировки, вербальных помех, тревожно сбивчивого аккордеона.

Из распевов, движения, геометрии: траектории, по которым четыре актрисы – Дарья Копылова, Кристина Мударисова, Анна Огорельцева и Софья Сергеева – пересекают игровое пространство, расчерчены с инженерной чёткостью. Из света и мрака: на входе в фойе «Сцены-Молот» (где когда-то, в незапамятные и достопамятные свободные времена, на фестивале Эдуарда Боякова «Текстура» я впервые увидел спектакль Волкострелова и новорождённого театра post «Запертая дверь» – тоже по Пряжко) зрителей предупреждают о трёх минутах абсолютной темноты. Тех, кто знает другие постановки Волкострелова, предупреждать необязательно: великий спектакль «Беккет. Пьесы» в петербургском ТЮЗе погружал в гораздо более абсолютную, чем в «Азбуке», темноту.

Гармония – и из длящегося весь спектакль «танца» разноцветных платьев, базового элемента декорации. Театральный художник Ксения Перетрухина, с которой Волкострелов в прошлом десятилетии придумал большинство своих спектаклей (включая «Пермских богов», первый опыт сотрудничества со «Сценой-Молот»), всегда стремилась к разрушению традиционной иерархии сцены и зала, где доминируют первые ряды партера.

В «Кукурузной азбуке» Волкострелов как сценограф развивает – и доводит до абсолюта – идею равенства зрителей:

наверное, это не единственный в мире, но точно редчайший спектакль, где не имеет никакого значения, что за место ты займёшь при свободной рассадке; все равнозначны. Стулья для зрителей рассредоточены на сцене; среди них пролегают невидимые стёжки-дорожки, по которым будут ступать-шагать-порхать актрисы; над стульями нависают десятки лёгких платьиц – несовременных, знавших другие времена, хранящих в ситце, сатине, шёлке коллективную память.

Платья, встречающие на входе в зал – только «видимая часть айсберга»; ещё столько же, если не больше, простых девичьих нарядов до поры прячется на вешалках в сценических уголках; их развесят на экваторе спектакля, когда та одежда, что парила под колосниками, спустится на высоту человеческого роста – и зрители окажутся в платяном лесу. Кто-то из творческой группы на импровизированном фуршете после премьеры сказал, что чувствовал ровно то же, что чувствовал, работая в поисковом отряде, когда идёшь по лесу «расчёской», не видя, но ощущая присутствие близких. В финале лес исчезнет – все платья будут сброшены на пол; кто-то из творческой группы на том же фуршете сказал, что считал эти цветастые холмики как могильные надгробья.

Печальная, но красивая и вполне допустимая ассоциация – если трактовать «Азбуку» как мираж о проносящейся жизни,

в которой были Лены, Гены, Риты, заливная гадость, журавли и воробушки; всё растаяло как тени от облаков. Но часть «азбучной» силы и гармонии – в той свободе, что даётся зрительскому воображению; здесь нет навязанных символов; только индивидуальное переживание.